— Отец Сергий, вы ведь тоже «неофит девяностых». Как проходило ваше личное воцерковление?

— Движение к воцерковлению 90-х началось в общем-то в 70-е. После военной разрухи и тотальной бедности восстановление экономики, технический скачок 60-х и освоение космоса восхищали и демонстрировали, как хорошо мы движемся по пути строительства коммунизма. Но мирные 70-е годы начали ставить другие вопросы: а так ли полна наша жизнь, если остановиться в формате марксистско-ленинской теории? Эта теория всегда преподносилась как научная, а раз научная, ее можно развивать: критиковать, дополнять и вполне логично что-нибудь ей противопоставлять. В это время и начала складываться потребность выйти за этот очень узкий слой материализма.

Марксистско-ленинская теория предполагала построение рая на земле за счет природы. А сама природа как при этом воспринималась? Этот момент начал меня интересовать уже как физика. В те же 70-е происходит массовое увлечение фантастикой: Стругацкие, Брэдбери, Айзек Азимов, Ефремов…

Много вопросов поставил 1988 год — год тысячелетия Крещения Руси. Тогда уже пошли гласность, перестройка, идеологические и духовные послабления. Оказалось, что многие народы Советского Союза не подчинились закону уравнивания со всеми и сумели сохранить свою религию – например, ислам. Живя в Казахстане, мы наблюдали, как люди высокого статуса (члены ЦК компартии Казахстана, как и в Узбекистане, Таджикистане) приезжали в мусульманские праздники к мечети. Было удивительно, что, прослушав курсы марксистско-ленинской диалектики, они не согласились до конца с этим, живут по своим законам, которые для них оказались более важными, чем общегосударственные принципы, провозглашенные коммунистами. Происходило с одной стороны удивление, а с другой возникал главный вопрос: а мы-то кто, мы где?

Мощное звучание в начале 90-х получают такие журналы, как «Москва», «Наш современник» и «Молодая гвардия», где публикуется богатый исторический материал. Мы стали узнавать о преподобном Сергии, Серафиме Саровском. Когда это дополнялось чтением Достоевского, других русских, да и зарубежных, авторов – а читали тогда много – менялись мысли, что-то происходило в душе. Всё это вместе подготовило меня к тому, что в 90-е я начал интересоваться Православием.

Мне повезло, мне встретился батюшка из Покровского храма Алма-Аты, отец Евгений, который в то время начал проводить городские беседы. Довольно быстро я перестал быть просто слушателем, мы много беседовали, я приглашал его на занятия к студентам, поскольку уже преподавал в вузе. Через некоторое время я уже вел занятия в воскресной школе и со взрослыми, и с детьми, сам принимал участие в городских беседах, выступал на порученные мне темы. В это время у меня было глубокое погружение в Евангелие, оно еще не было молитвенным, я скорее «заглатывал» текст, но это был именно подход к изучению. Я много читал Святых Отцов, «Добротолюбие», особенно поражал Иоанн Златоуст. Потом началось и приобщение к молитвам – утреннему и вечернему правилу. С радостью ожидались минуты, когда можно будет пообщаться с Самим Богом – оказалось, такое вполне возможно. В середине 90-х годов я был уже членом редколлегии журнала «Свет Православия» в Казахстане. Так произошло мое воцерковление.

Фото: https://knp.rounb.r

— Насколько легко прошел путь из физиков в лирики?

— Я бы сказал, вполне гармонично. В физике меня интересовали достаточно серьёзные мировоззренческие проблемы, в том числе, как устроена материя в своих глубинах. То есть, если говорить о направлениях, меня даже не столько ядерная физика интересовала, сколько физика элементарных частиц, и не столько гидродинамика или механика, которыми потом приходилось заниматься, сколько теория гравитации. Эти серьёзнейшие области теоретической физики, где нужно было понять строение космоса, строение материи в ее фундаментальных основах, были для меня очень интересными.

Это не значит, что я достиг каких-то больших высот в понимании мироздания, но я понял, что всё это, во-первых, как-то очень мощно должно управляться, в том числе очень непривычными для нас способами, а, во-вторых, требует своего языка. Физика элементарных частиц – это математика теории групп, это алгебра операторов, матриц. А общая теория относительности Эйнштейна, которую правильнее назвать теорией гравитации, — это, конечно, тензорный анализ — своя большая языковая специфика.

Сразу было ясно, что каждому разделу физики соответствует своя система математического языка, своя логика, поэтому мне было как-то понятно, что если мы говорим о вопросах духа, то и там должен быть свой язык. И для того, чтобы говорить с Творцом, нужно использовать тот язык, на котором Творец говорит с тобой. Было достаточно естественно принять это и дальше проникнуть в основную цель, в задачи, которые ставятся перед человеком, и в общем-то у меня уже была готовность увидеть, что создание мира требует своего Разума.

Конечно, сначала в моем представлении это был пантеизм, а затем это потребовало понятия личности. В общении со священниками я узнал, что единая природа Божества не безличностна, она принадлежит трём Личностям — Отцу, Сыну и Святому Духу. Это было очень даже понятно, логично и переводило уже на другой уровень общения: раз мы можем общаться личностно, раз меня Господь сотворил личностью, то я как личность общаюсь с Отцом, общаюсь с Сыном и общаюсь со Святым Духом – тремя Лицами во Едином Божестве.

Поэтому никаких особых проблем перехода от «физиков» к «лирикам» у меня не было. Единственное, что дальше хотелось понять: в том общении, которое имеется между Божеством, между Его тремя Лицами и человечеством, уже после Адама и Евы, затем после Ноя, в лице Сима, Хама, Иафета, их жён, когда человечество быстро размножилось и уже сейчас представлено множеством народов, государств, культур, религий — как всё это гармонично можно воспринять в какой-то целостности? Это уже требовало исторического анализа, погружения в религиозную социологию.

История в школе и институте была крайне неинтересна с точки зрения марксистской теории, и мы же ещё зацикливались на истории КПСС, а это вообще тягомотина с какими-то съездами. В 70-80-е годы это уже были фантомы, пустышки. Поэтому у меня не возникло проблем отказаться от «единственной верной теории», понять, что она может быть в какой-то части верна, в какой-то части её необходимо дополнять, расширять, а в какой-то части вообще отвергать как ложную. Получилось, что и историю надо было пересматривать, и это было очень интересно.

— А как вы приняли священный сан?

— В Казахстане у нас была ещё достаточно спокойная и комфортная жизнь. Мы с супругой преподавали в строительном институте — я на кафедре физики, она — на кафедре теоретической механики. К нам хорошо относилось руководство, нам нравилось работать со студентами. В этот период, в 87-88 году, у нас уже появилась наконец-то своя квартира. У родственников была дача, велось какое-то строительство, росли дети. Но уже сформировался определенный духовный порыв, или запрос, и он не находил своей реализации, удовлетворения. Отцы, у которых я окормлялся, как-то по-разному планировали моё возможное дальнейшее развитие — один из батюшек видел меня при храме. Другой не раз говорил, что здесь, в Казахстане, делать особенно нечего, дескать, езжай в Россию. Но для этого советовали посетить сначала Троице-Сергиеву Лавру и взять благословение у старца Наума. Если он благословит, ехать в Россию на рукоположение. Такое благословение было получено.

В 1998 году меня представили рязанскому владыке Симону, он сказал: «Будем думать о рукоположении, но сначала надо получить российское гражданство», — у меня в то время было казахстанское.

Это была очень трудная задача – у посольства России в Казахстане стояла огромная очередь, но как-то чудесным образом всё управилось. Вскоре я был рукоположен в священники и назначен, можно сказать, для казахстанской общины в село Лаптево Клепиковского района. Там началось моё священническое служение, и оно не было лёгким. Что называется, ни кола, ни двора, ни стабильного дохода. Маленькое село. Через два года различных перипетий с переселенцами из Казахстана я уже подошёл к владыке Симону и честно сказал, что у меня не осталось никаких средств, семью содержать не на что, и спросил, как мне быть. Он перевел меня служить в Борисо-Глебский собор, и сослужение владыке давало мне как необученному солдату хорошую школу. Достаточно быстро владыка Симон поставил меня председателем отдела религиозного образования и катехизации.

— Вы успели защитить кандидатскую диссертацию по физике. В Рязани ваш научный интерес сместился в сторону анализа проблем духовной безопасности и образования. Как это произошло?

— В Алма-Ате с 92 по 98 годы я преподавал физику в классе при архитектурно-строительном институте. По договорённости с одной из школ старшеклассники три дня занимались в школе, три дня приходили на занятия к нам. В десятом классе мы сначала проходили весь девятый класс, потому что они приходили практически с нулевыми знаниями, во втором полугодии десятого мы изучали программу десятого, в первой половине одиннадцатого — весь одиннадцатый класс и в последнее полугодие мы проходили всё — это уже была подготовка к задачам любого уровня и по механике, и по электричеству, и по молекулярке — по всей программе. Мы занимались по математике, физике, черчению, информатике, которые прежде всего были нужны в строительстве. Кто отучился в этом классе, даже наши троечники, студентами вырастали в отличников.

Но я наблюдал, как с каждым годом приходят всё менее подготовленные учащиеся. У них было всё меньше желания изучать что-либо, какая-то апатичность появилась к знаниям, их приходилось все время тормошить, стимулировать, с каждым годом все сильнее и сильнее. В последний год моей работы я уже просто прибегал к помощи родителей — они свою заинтересованность в учебе детей еще сохраняли. А у детей познавательный потенциал иссякал с каждым годом все больше, и мне была не понятна ни эта тенденция, ни как этот потенциал формировать. Я уже начал тогда ходить в храм и задумывался об этом не только с точки зрения констатации фактов, мне была интересна сама физика этого процесса: в чём проблема вообще, как сейчас выстроена система образования? Да и только ли в образовании дело? А что в семьях происходит?

Тогда ещё не было проблемы мобильников, это девяностые годы, не было проблемы сплошной компьютеризации. Мы тогда только вышли на уровень первых персональных компьютеров, я как раз работал в составе лаборатории ЭВМ, как она тогда называлась.

Сегодня много говорят о том, что дети с раннего возраста перегружены экранным временем и это плохо сказывается на их познавательной активности, но тогда этих проблем еще не было. А сами процессы уже начались, и было очевидно, что они как-то масштабно управляются. Тогда возник вопрос: кем, зачем, откуда? Вот дальше, собственно, у меня и началась проработка этой тематики.

Оказалось, что начались эти процессы именно с математики. Потому что, как говорил Ломоносов, «математику уже затем учить следует, что она ум в порядок приводит». И оказывается, кому-то было нужно мысли наших детей наоборот хаотизировать. Поэтому менялись программы и проводилась идея, что дети должны сразу же скакнуть на высокий уровень математики, не проходя арифметики, элементарной алгебры, а сразу туда — в теорию множеств. В результате математический склад ума не формировался, логика не формировалась, возникали очень большие проблемы в обучении, которые потом сказывались и на изучении русского языка и даже литературы.

Надо сказать, что мое первое появление в социальной сфере, попытка ее изучения связаны с благословением владыки Симона. Он направил меня участвовать в областной конференции по вопросам демографии. Одно дело, когда государство способствует повышению рождаемости и другое дело, когда в государстве санкционируются уговоры на убийство детей во чреве. В тот период это была очень актуальная проблема, и подписанная в США доктрина, которая реализовывалась в тот период на территории нашей страны, была в серьезном противоречии с канонами Церкви, толкала людей на смертные грехи. Церковь здесь заняла достаточно серьезную позицию. Не могу сказать, что у меня была какая-то уж очень заметная роль, но вот в борьбу с образовательно-здравоохранительной диверсией, которая проходила через федеральное министерство образования, пришлось включиться – это о попытках внедрения курса так называемой «валеологии».

Я начал участвовать в Глинских чтениях. Их тогда организовывал Николай Васильевич Маслов, племянник ныне покойного и очень уважаемого архимандрита Иоанна Маслова, которого почитали и Патриарх Алексей II, и владыка Симон. На Глинских чтениях мы создали общество православных педагогов и вместе с замечательной женщиной, Галиной Григорьевной Васиной, под эгидой этой Глинской конференции мы приняли участие в борьбе с валеологией.

Это «вале» авторы трактовали так, что детям нужна «наука о здоровье», и она должна быть сопряжена со свободой и секспросветом. Когда же министерство образования организовало выпуск книги «Духовная валеология», где открыто пояснялось, что правильное здоровье можно сформировать через… поклонение люциферу, при этом нужно использовать принципы астрологии и бороться с наркоманией едва ли не через обращение к Плутону, поднялся очень большой протест не только в Церкви, но и среди атеистов.

С Г.Г. Васиной нами было составлено письмо, которое она, будучи в свое время работницей газеты «Правда» и зная практически всю московскую элиту, очень грамотно распространила. В это время как раз проходил съезд российских писателей, и 139 человек — люди уровня Распутина, Белова, Крупина, Ганичева, Проскурина — подписали на съезде наше письмо. Галина Григорьевна вышла на связь с президентом и заместителем президента Российской медицинской академии наук. Это были очень значимые подписи, и когда письмо пришло в министерство образования, проект валеологии прикрыли. Нам в руки тогда попал документ, в котором тогдашняя замминистра отчитывалась перед Британским Советом, что «Церковь очень против, и мы будем интегрировать эти вопросы через другие предметы – анатомию, биологию и литературу». Именно тогда в школьную классику была добавлена набоковская Лолита, которую и взрослым-то читать неприятно, а уж детям рекомендовать – просто педагогическое преступление.

Так я познакомился с людьми из федерального Министерства образования, мы начали сотрудничать. Я стал участвовать в разных направлениях работы по формированию курса Православной культуры. Мне довелось поучаствовать и в поддержке создателей русской классической школы — РКШ — которую стали разрабатывать друзья из Екатеринбурга.

Собственно, это направление работы и привело меня в итоге к написанию монографии по духовной безопасности в системе образования Российской Федерации.

— Рязанские научные изыскания обрели формат диссертации?

— Работа над монографией сложилась достаточно естественно, гармонично, без каких-то особых кризисных явлений с моей стороны, кризисы были в другом плане. Эту работу защитить в качестве докторской диссертации мне не дали, хотя признали, что она, конечно, достойна докторской степени, что в ней введено много научных понятий, таких как стержневая структура сознания, идеальный образ, разработана схема «народ — конфессия — государство» — рассмотрено, как взаимодействуют эти три субъекта, в том числе и в системе образования.

Исторический анализ образовательной системы мною был проведён от Петра I до самых последних времен, и было обнаружено, что удар пришелся по трём основным направлениям, которые сформировались в современной философии, а современная богоборческая философия как раз и задаёт тренды и нарративы школьной программы.

В частности, это прагматизм как отказ от познания на мировоззренческом уровне; это, конечно, психоанализ как новая богоборческая модель человека; и третье — это атеистический экзистенциализм, где человек тоже рассматривается не как общественная сущность, а как «заброшенный в мир», и причём мир описывается как мир абсурда. И в общем-то понятно, что нужно делать — нужно пересматривать педагогическую модель человека, но какую модель выбрать? Ту самую – Дух, душа, тело – нашу православную, святоотеческую модель. Нужно отказываться от примитивного прагматизма, показывать детям красоту мироздания. И конечно, речь должна идти про человека как Богом сотворенное существо, который является членом Церкви, членом Небесного сообщества Святых.

В итоге получилось так, что на конференциях я познакомился с членом-корреспондентом Российской Академии образования Виктором Ивановичем Слободчиковым, мы подружились. И я ему сказал, что хочу написать работу по педагогике, в частности, по духовной безопасности. Он аккуратно поддержал, но в тоне был скептицизм – дескать, вы хороший батюшка, но есть хороший батюшка, а есть хороший ученый, и это вполне может не совпадать…

Когда я принёс ему свой вариант диссертации «Духовная безопасность в системе образования Российской Федерации», его мнение резко изменилось. Прочитав, он позвонил вечером и сказал: «Отец Сергий, вы будете защищаться, и вы будете защищаться у меня», — он был председателем Совета в Российской академии образования. Но народ в Российской академии образования был категорически против моей работы. Хотя были и те, кто говорил, что это лучшая диссертация… То есть там были очень похвальные отзывы, и были резко негативные, поэтому защита, можно сказать, и состоялась, и не состоялась – у меня было порядка десяти отзывов по диссертации от педагогических кафедр, от ведущих педагогов — докторов наук, академиков. Но из 16 членов Совета 10 проголосовали против. При этом противники моей диссертации опирались не на научные аргументы, а на эмоции, почему-то решив, что «этот человек», то есть я, хочет устроить «снова 37-й год», хочет, чтобы заработал Гулаг… Якобы всё это содержится в моей диссертации. Вместо вопросов, научных аргументов были вот такие возгласы. В общем, из-за нарушения регламента защита как бы не состоялась.

— Батюшка, на каких вопросах сосредоточен ваш научный и пастырский взгляд сегодня?

— Сегодня я ставлю перед собой задачу анализа апостасийного процесса (Апостасия — отступничество от Бога, отпадение от веры – ред.) и путей противостояния ему, а также формирования учебного материала из научного контента. Надо понимать, что есть научная теория, а есть способ её подачи, то есть перевод в доступный для студентов материал. Вот это и было сделано и отразилось в целом ряде курсов. В частности, курс по сектоведению, который я читаю, не сводится к описанию сект, подробно представленных во многих современных учебных пособиях. Для меня здесь важно, как формируется сектантское сознание, при недостатке чего, и какие меры профилактики могут быть активированы. Это требует и научной постановки вопроса, и перевода в учебный материал.

— Вопрос священнику-физику: энтропия — это закон физики или жизни в целом?

— Да, все эти вопросы касаются ещё одной очень интересной для меня тематики как для физика — вопроса второго закона термодинамики, теории роста энтропии (неопределенности и хаоса — ред.). И в связи с произошедшей катастрофой, связанной с грехопадением Адама и Евы и всего человечества, она для меня тоже приобретает два аспекта. Во-первых, физический, потому что человек тоже часть природы, и мы с вами все — соучастники в процессе распада. Каждая клетка наша разлагается, соучаствует в космическом процессе возрастания энтропии. Может быть, именно с этим бывает связано чувство уныния, ощущение какой-то безысходности. Это особенно тяжело протекает у людей, живущих без упования на Бога, без надежды на жизнь Вечную в Царстве Небесном. Это относится уже и к личностной проблематике, психологии.

Во-вторых, проблема энтропии выходит и на социальный уровень. Попытка апелляции к некой вечности человечества и соучастия в этой вечности, сводится иногда к очень простой формуле: каждый должен построить дом, посадить дерево, вырастить сына. И здесь мы сразу выходим на уровень той бесконечности, которую Гегель назвал дурной. Мой дед посадил дерево, родил сына, построил дом, отец сделал то же самое, я сделал то же самое — вот даже двух сыновей родил, дачки какие-то построил, домики, деревья сажал, и мои дети уже это сделали – они строители, и возможно, мои внуки это продолжат. А ради чего?

Вот эта до бесконечности повторяемая формула — она, вообще говоря, уподобляет человека не человеку. Насекомые тоже строят домики, как умеют, может быть сажают деревья, перенося семечки на своих крылышках, и они точно воспроизводят себе подобных. И весь этот порядок в общем-то обессмысливается, в то время как Библия говорит нам чётко, что будет время, когда придет антихрист, то есть наступит некая исчерпанность истории, исчерпанность возможностей человечества, и после этого Страшный Суд и окончание земной жизни как таковой. И откроется жизнь Вечная.

Предмет жизни Вечной — это не научный вопрос, это богословская проблематика. Но анализ энтропийного процесса в сопряжении с процессом отступления от Бога — это вполне научная постановка проблемы. Тем более, что процесс роста энтропии, вообще говоря, должен привести к пределу, к некой вырожденности человечества, вырожденности природы – вот это всё для меня в общем-то достаточно очевидно.

Жить, растя сыновей и строя дома, — безусловно, очень достойно. Но насколько достаточно этого для человека, сотворенного по Образу и Подобию Божию? Когда Образ дан, а Подобие достигается. Или не достигается – вопрос выбора каждого.

Беседовала Ирина Матвеева