shapka

Религиозная энциклопедия

"Два чувства дивно близки нам, // В них обретает сердце пищу: // Любовь к родному пепелищу, // На них основано от века, // По воле Бога самого, //Самостоянье человека, // Залог величия его."

Эти прекрасные пушкинские строки — наилучший эпиграф к разговору о патриотизме, и яркое доказательство того, что предметом высокой лирики может быть не только любовь к человеку, но и любовь к родине.

Если бы приключения идей описывались в романах, то судьба национализма могла бы стать основой не менее остросюжетного повествования, чем "Граф Монте-Кристо". Только финал этой истории получился бы не столь триумфальным. Ибо истина национализма остается не отделенной от приросшей к нему лжи, и сама идея продолжает томиться в заложниках преступных секретов большой политики. В руках нечистоплотных политических дельцов национализм превратился в жупел, стал ассоциироваться с низменными инстинктами, с варварством и экстремизмом, поэтому для респектабельного общества любой национализм теперь — persona non grata, и все конкретно-национальное здесь подавляется общечеловеческим.

В древнегреческой мифологии есть легенда о фригийском царе Мидасе, который получил от богов способность превращать в золото все, к чему бы ни прикоснулся. Но после того как все вещи вокруг сделались мертвым желтым металлом, и сама любимая царская дочь превратилась в куклу из золота, обезумевший Мидас взмолился, чтобы боги забрали назад этот ужасный дар. Мудрые древние греки знали немало о «роковых страстях» человеческой души, в том числе о страсти к деньгам, которая в эпоху античности считалась психической болезнью, наподобие наркомании или игромании. Однако драмы человека, готового гибнуть за презренный металл, приносить буквально все в жертву «желтому дьяволу», этой драмы, ставшей одной из главных тем классической литературы, начиная с «Венецианского купца» и «Скупого рыцаря», античные греки не знали, и знать не могли — по причинам... богословского свойства.

С тех пор, как туземцы меланезийских островов впервые увидели пролетавший по небу самолет, они остались навсегда очарованы этой восхитительной «божественной» птицей. Вот только беда: самолеты никогда к ним не спускались, всегда стремительно пролетали куда-то вдаль, снова и снова разбивая заветную мечту индейцев заполучить чудодейственное небесное создание. Но меланезийцам стало известно, что это удалось белым людям, потому что в некоторых местах у них были схожие предметы, вид которых привлекал самолеты садиться на землю. И тогда туземцы стали делать подобия самолетов из ветвей и лианы, выделили особые участки земли, которые они по ночам освещали с помощью огромных костров, и стали терпеливо ждать, когда же настоящие самолеты приземлятся туда.

Да, трудиться можно по-разному. Один изо дня в день на работе спину гнёт, чтобы копеечку заработать, семью прокормить. Дал Бог день — даст и пищу. Нет, ну так он, конечно, далеко не уедет. Так и будет до гробовой доски лямку тянуть, еле сводя концы с концами. Но это кому как нравится. А другому охота по острию биржевого ножа ходить: или пан, или пропал, правда, можно и миллиончик себе на счет положить. Зато азарта сколько, кровь в жилах кипит, давление скачет! Страсть, да и только!

Когда Каин убил своего брата Авеля, Бог сказал Каину, что отныне тот не сможет выращивать плод на оскверненной кровопролитием земле, и проклял Каина вести жизнь вечного изгнанника и скитальца. В ответ Каин воскликнул: «наказание мое больше, нежели снести можно. Вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли... и всякий, кто встретится со мною, убьет меня». И тогда, как повествует Книга бытия, Каин стал основателем первого в истории человечества города, за стенами которого хотел укрыться от своего проклятия и страха (Быт. 4: 8-17)...

«Мы живем в наилучшем из всех возможных миров» — сказал на заре Нового времени Готфрид Лейбниц, и эта оптимистическая гипотеза ученого-философа отразила если не саму истину, то, по крайней мере, всеобщее умонастроение наступавшей эпохи. Однако звериный оскал ХХ века, с его мировыми войнами, газовыми камерами, атомной бомбой, массовым насилием, и всеми злодеяниями, на фоне которых меркнут самые мрачные страницы древней истории, поневоле заставил усомниться в благостности окружающего нас мироустройства...

Среди поклонников и исследователей творчества А.С. Пушкина до сих пор не утихают споры о том, кто же в действительности является автором скандальной «Гавриилиады», читать которую, не испытывая серьезного смущения, не способен, пожалуй, ни один христианин. Однако достоверное знание о том, писал или нет Пушкин богохульную поэму, не столь важно, как отчетливое понимание того, почему сам поэт неоднократно отказывался от ее авторства. Не хотел портить отношения с Церковью, что по тем временам означало стать государственным преступником? Это вполне естественное предположение, но, думается, в данном случае дело обстоит значительно сложнее. Возможно, Пушкин считал, что названная поэма компрометирует его именно как поэта, ведь, согласно его собственному убеждению, «гений и злодейство – две вещи несовместные». А значит, грех богохульства, совершенный автором «Гавриилиады», превращается в серьезный художественный изъян самого произведения.